Снова вспыхнул огонь, но уже сильнее, ярче, вновь метнулись тени к лесу, снова отхлынули к огню и задрожали вокруг костра, в безмолвной, враждебной пляске. В огне трещали и ныли сырые сучья. Шепталась, шелестела листва деревьев, встревоженная волной нагретого воздуха. Веселые, живые
языки пламени играли, обнимаясь, желтые и красные, вздымались кверху, сея искры, летел горящий лист, а звезды в небе улыбались искрам, маня к себе.
Неточные совпадения
Когда прибегнем мы под знамя
Благоразумной тишины,
Когда страстей угаснет
пламяИ нам становятся смешны
Их своевольство иль порывы
И запоздалые отзывы, —
Смиренные не без труда,
Мы любим слушать иногда
Страстей чужих
язык мятежный,
И нам он сердце шевелит.
Так точно старый инвалид
Охотно клонит слух прилежный
Рассказам юных усачей,
Забытый в хижине своей.
Жиды начали опять говорить между собою на своем непонятном
языке. Тарас поглядывал на каждого из них. Что-то, казалось, сильно потрясло его: на грубом и равнодушном лице его вспыхнуло какое-то сокрушительное
пламя надежды — надежды той, которая посещает иногда человека в последнем градусе отчаяния; старое сердце его начало сильно биться, как будто у юноши.
Картина была чудесная: около огней дрожало и как будто замирало, упираясь в темноту, круглое красноватое отражение;
пламя, вспыхивая, изредка забрасывало за черту того круга быстрые отблески; тонкий
язык света лизнет голые сучья лозника и разом исчезнет; острые, длинные тени, врываясь на мгновенье, в свою очередь добегали до самых огоньков: мрак боролся со светом.
Мчатся искры, вьется
пламя,
Грозен огненный
язык.
Высоко держу я знамя.
Я к опасности привык!
Графиня Клавдия Афанасьевна своим змеиным
языком сумела раздуть в неудержимое
пламя тлевшую в сердце искру любви к Зинаиде Сергеевне, и он не только решил идти на свидание с ней, но даже умолял графиню ускорить его; он заранее рисовал себе одну соблазнительнее другой картины из этого будущего свиданья.
Из-за домов и строений не видать еще было самого пожарища, но страшные
языки густого и тусклого
пламени, казалось, облизывали небо.
Фасад министерства стоял под ветром, и потому
языки огненного
пламени, выкатывавшиеся из всех окон верхнего и среднего этажей, плавно подымались вверх, и уже оттуда ветер метал их во все стороны.
Пламя хлестало их концами своих
языков или вдруг охватывало всей своей огненной влагой — стаи вырывались из огня, и то там, то здесь падали мертвые и дымящиеся птицы.
Около Дмитровки приятели расстались, и Ярцев поехал дальше к себе на Никитскую. Он дремал, покачивался и все думал о пьесе. Вдруг он вообразил страшный шум, лязганье, крики на каком-то непонятном, точно бы калмыцком
языке; и какая-то деревня, вся охваченная
пламенем, и соседние леса, покрытые инеем и нежно-розовые от пожара, видны далеко кругом и так ясно, что можно различить каждую елочку; какие-то дикие люди, конные и пешие, носятся по деревне, их лошади и они сами так же багровы, как зарево на небе.
Дома Катя ушла одна в сад. Верхушки кипарисов и пирамидальных акаций острыми
языками черного
пламени тянулись к ярким звездам, дрожавшим мелкою дрожью.
Лесные пожары на горах продолжаются, являя собою грандиозное зрелище — огромные участки леса в огненных
языках пожирающего
пламени.
Это послание было одно из тех, от которых неопытную девушку бросает в одно время и в
пламя и в дрожь, от земли на небо, в атмосферу, напитанную амброю, розой и ядом, где сладко, будто под крылом ангела, и душно, как в объятиях демона, где пульс бьется удвоенною жизнью и сердце замирает восторгами, для которых нет
языка.
Удар часового колокола вывел его на момент из забытья… Бьют часы… Он считает: один… два… три… четыре… пять… Звуки все учащаются… Он считает двенадцать, тринадцать… четырнадцать… двадцать… Все чаще и чаще бьют удары колокола… Пожарный набат… Зарево перед ним… Вот он около пожара… Пылает трехэтажный дом…
Пламя длинными
языками вырывается из окон третьего этажа…
Вот они и у костра. Его
пламя вблизи лизало яркими
языками рогожные стенки шалаша. Около костра, спинами, сидело двое.
Сунув под нее кусочек целлулоида с гребенки, он чиркнул спичкой, и тотчас желтоватое
пламя взвилось тонким длинным
языком.
Все работали усердно, кто шапкой, кто чем попало, раздувая огонь, и скоро
пламя широкими
языками начало выбивать из окон.
Еще раз посмотрели они на всепожирающее
пламя, длинными
языками лезшее вверх по стенам, вышли на волю другим выходом и вскоре по уцелевшей полуразвалившейся лестнице спустились вниз.
— Пожар, пожар! — вскоре раздались крики по всей прибрежной части Замоскворечья, и толпы народа сбежались со всех сторон на пустырь, среди которого стояла объятая
пламенем изба «басурмана и чародея». Черные густые клубы дыма то и дело прорезывались широкими
языками красного
пламени, с жадностью лизавшими сухое дерево избы.
Все работали усердно, кто шапкой, кто чем попало, раздувая огонь, и скоро
пламя широкими
языками начало выбиваться из окон.
Помню, говорил он быстро-быстро, как бы убегая от прошлого, а я слушаю и гляжу в печь. Чело её предо мной — словно некое древнее и слепое лицо, чёрная пасть полна злых
языков ликующего
пламени, жуёт она, дрова свистят, шипят. Вижу в огне Гришину сестру и думаю: чего ради насилуют и губят люди друг друга?
Несколько доменных печей, которые стояли у самой плотины, время от времени выбрасывали длинные
языки красного
пламени и целые снопы ярких искр, рассыпавшихся кругом золотым дождем; несколько черных высоких труб выпускали густые клубы черного дыма, тихо подымавшегося кверху, точно это курились какие-то гигантские сигары.
Пруд, который еще так недавно представлял ряд отличных картин, теперь совсем почернел и наводил уныние своей безжизненной мутной водой; только одна заводская фабрика сильно выиграла осенью, особенно длинными темными ночами, когда среди мрака бодро раздавался ее гул, а из труб валили снопы искр, и время от времени вырывались длинные
языки красного
пламени, на минуту побеждавшие окружавшую тьму и освещавшие всю фабрику и ближайшие дома кровавым отблеском.
Сергей, все так же подняв брови, с выжидающею усмешкою глядел на Варвару Васильевну — и вдруг быстро двинул локтем. Осколки стекла со звоном посыпались за окно. Сырой ветер бешено ворвался в комнату.
Пламя лампы мигнуло и длинным, коптящим
языком забилось в стекле.
Гении всех веков и стран говорят на различных
языках, но горит во всех их одно и то же
пламя.
Исчезают в вихре плащей. Кажется, за ними вырвался из толпы кто-то третий, совершенно подобный влюбленному, весь — как гибкий
язык черного
пламени. В среде танцующих обнаружилась третья пара влюбленных. Они сидят посреди сцены. Средневековье. Задумчиво склонившись, она следит за его движениями. — Он, весь в строгих линиях, большой и задумчивый, в картонном шлеме, — чертит перед ней на полу круг огромным деревянным мечом.